мы объединяем все народы, составляющие то, что мы называем Германской империей, вначале было весьма невзрачным. Даже происхождение народа, который его носил, не отличается благородством, если верно, как обычно считают ученые, что он возник из сборища галльских авантюристов, которые, испытывая во всем нужду на родине и будучи смелыми скорее по необходимости, чем по характеру, поселились чуть более чем за сто лет до описываемых событий между Майном, Рейном и Дунаем, на землях, которые они нашли пустующими, и где сначала жили как подданные римлян. Говорят, что имя, которое они приняли, соответствовало их положению, и что Alemanni означает «всякие собранные вместе люди».

Каракалла начал придавать им известность, напав на них. Он вступил на их земли как друг и союзник и построил в разных местах укрепления и замки, которым дал имена, производные от своего собственного. Эти тогда еще варварские народы не почувствовали последствий такого нововведения: многие даже не обратили на это внимания, другие же решили, что это просто забава римского императора. Их равнодушие внушило Каракалле презрение к ним. Он решил, что может безнаказанно прославиться против них актом вероломства. Он собрал всю их молодежь, якобы желая нанять ее на службу, и приказал перебить ее войсками, которые заранее окружили их. Такова была славная победа, за которую он принял титул Аламанникус. Он даже не постеснялся сам разгласить позор этого деяния, открыто заявив, что одержал победу хитростью над народами, которых невозможно было победить силой.

С кеннами ему пришлось не так легко. В одном из столкновений с ними они сражались с такой яростью, что, будучи ранены стрелами осроенов, которых Каракалла имел в своем войске, вырывали железные наконечники зубами из ран, чтобы освободить руки и продолжать битву. Кажется, перевес был на их стороне, но золото сделало их сговорчивыми. Император предложил им огромные суммы, и за эту цену они продали ему титул победителя, позволив перейти Рейн и безопасно отступить в провинцию, которую римляне называли Германией.

У нас нет последовательного и подробного рассказа об этих событиях, а лишь отрывочные сведения или фрагменты: поэтому приходится восполнять молчание древних памятников догадками. Например, следует предположить, что Каракалла все же одержал верх в некоторых стычках, раз он увел в плен множество женщин кеннов [7] и алеманнов. Известно, что у германских народов женщины сопровождали своих мужей на войну. Эти пленницы проявили столь же свирепое мужество, как и мужчины их народа. Когда император предоставил им выбор – быть убитыми или проданными в рабство, они предпочли смерть. Тем не менее их продали как рабынь, и почти все сами лишили себя жизни, которой их лишили: некоторые убили вместе с собой и своих детей.

Единственным плодом своего германского похода Каракалла снискал презрение варваров, которые прекрасно разглядели сквозь его хвастливые речи трусость и коварство, составлявшие суть его характера. Это презрение к римскому императору проникло даже на север, до устья Эльбы. Народы этих земель, жаждущие денег и видя, что пример кеннов открывает им легкий путь к их получению, прислали ему угрозы войной. Он ответил их послам надменно, но выплатил им огромные суммы; и варвары охотно простили ему высокомерный тон за реальное золото, которым он их обогатил.

Хотя германцы презирали его и играли им, Каракалла проникся к ним симпатией. Он не удовлетворился тем, что привязал их к себе союзным договором; он выбрал среди них самых красивых и храбрых мужчин, чтобы доверить им охрану своей особы, возобновив обычай, введенный еще при Августе, но, по-видимому, прерванный. Он даже перенял их одежду и, пренебрегая всякими приличиями, часто снимал военную кирасу, которую носили императоры, и появлялся на публике в германском плаще. Он также носил светлые парики, подражая цвету и укладке волос германцев.

С берегов Рейна Каракалла перебрался к нижнему Дунаю, где встретил дотоле почти неизвестный народ – готов. Это первое упоминание в римской истории об этом варварском народе, которому впоследствии суждено было сыграть большую роль в падении Римской империи на Западе. В то время римляне так мало знали о готах, что называли их гетами – по имени народа, который некогда занимал земли, где поселились эти новые обитатели. Считается, что изначально они вышли из Готии (название которой сохранилось до наших дней в Швеции); что в ходе первой миграции они переселились в Германию, недалеко от Вислы, на побережье Балтийского моря, где были известны под именем готтонов или гуттонов; что оттуда, продвигаясь все дальше на юг, они захватили часть Дакии к северу от Дуная, где Каракалла и встретил их. Он первым испытал против них римское оружие в нескольких мелких стычках, в которых, как говорят, одержал верх, но которые не остановили стремительного роста могущества этого народа, произошедшего в довольно короткое время.

В той же стране Каракалла заключил союз с даками, независимыми от римского владычества, и получил от них заложников в обеспечение условий, на которых они договорились.

С берегов Дуная он отправился во Фракию, где не задержался надолго и не совершил ничего примечательного. Замечу лишь, что близость Македонии пробудила и усилила в нем манию представлять себя новым Александром.

Затем он переправился через Геллеспонт, не без опасности, попав в бурю. По прибытии в Илион он осмотрел остатки этого знаменитого города; и, не заботясь о предполагаемом родстве римлян с троянцами, будучи полон воинственных идей, он особо почтил Ахилла – величайшего врага Трои. Он воздвиг ему бронзовую статую, возлил возлияния и возложил венки из цветов на его гробницу, устроил в его честь турниры и состязания со всем своим войском и по этому случаю выдал солдатам значительное вознаграждение, как за великий военный подвиг.

Чтобы походить на Ахилла, он захотел обрести своего Патрокла, над которым мог бы устроить погребальный обряд на месте [смерти]. Смерть Феста, самого дорогого из его вольноотпущенников, представила ему такой случай; или, что не менее вероятно для такого чудовища, как он, он сам создал эту возможность ценой жизни своего вольноотпущенника, приказав его отравить. Он не пожалел ничего, чтобы сделать похороны пышными. Он воздвиг погребальный костер, на который положили тело и окропили кровью всевозможных животных. Он возносил молитвы с возлияниями, призывая ветры – не знаю, к чему, ведь у него не было никакого плавания [впереди]. Чтобы в обряде не упустить ничего, он пожелал принести мертвецу прядь своих собственных волос; а так как их у него было очень мало, он вызвал смех у зрителей, водя рукой по плохо покрытой голове в поисках трех-четырех волосков, которые он срезал и бросил в пламя.

Из Илиона он отправился в Пергам, чтобы попытаться найти в храме Эскулапа здоровье для духа и тела; ибо он был болен и тем, и другим. В теле его мучили различные недуги – одни известные всем и явные, другие скрытые; дух же его терзали пугающие видения. Часто ему казалось, что за ним гонятся отец и брат с обнаженными мечами в руках. Его преступления стали его мукой и, как видно, больше способствовали помрачению его рассудка, чем колдовство германцев, хваставшихся, что наслали на него сильные чары. Поэтому он искал облегчения своих страданий у Эскулапа, который, как говорили, во сне указывал лекарства, необходимые больным для исцеления. Каракалле снились угодные ему сны, но он не выздоровел. Позже он обратился к оракулу Аполлона Гринейского, к египетскому богу Серапису – и все было напрасно. Дион ничуть не удивлен этому; он считает, что боги меньше внимали его жертвам и приношениям, чем гневались на его преступные и нечестивые желания и поступки, которые делали его недостойным их милости.

Каракалла провел зиму в Никомедии; готовясь к войне против парфян и армян, он приказал построить в этом городе две большие машины, которые намеревался использовать в этой кампании и которые пришлось разбирать для погрузки на корабли, доставившие